Неточные совпадения
Хорошенькая
ручка смеющейся, блистающей, как
белый сахар, панны держалась за перила.
Он стал обнимать сына… «Енюша, Енюша», — раздался трепещущий женский голос. Дверь распахнулась, и на пороге показалась кругленькая, низенькая старушка в
белом чепце и короткой пестрой кофточке. Она ахнула, пошатнулась и наверно бы упала, если бы Базаров не поддержал ее. Пухлые ее
ручки мгновенно обвились вокруг его шеи, голова прижалась к его груди, и все замолкло. Только слышались ее прерывистые всхлипыванья.
Г-н Беневоленский был человек толстоватый, среднего роста, мягкий на вид, с коротенькими ножками и пухленькими
ручками; носил он просторный и чрезвычайно опрятный фрак, высокий и широкий галстух,
белое, как снег,
белье, золотую цепочку на шелковом жилете, перстень с камнем на указательном пальце и белокурый парик; говорил убедительно и кротко, выступал без шума, приятно улыбался, приятно поводил глазами, приятно погружал подбородок в галстух: вообще приятный был человек.
Безбородый, высокий, молодой, весь в
белом, — только пояс золотой, — и
ручку мне протягивает.
Кутузов зашипел, грозя ему пальцем, потому что Спивак начал играть Моцарта. Осторожно подошел Туробоев и присел на
ручку дивана, улыбнувшись Климу. Вблизи он казался старше своего возраста, странно
белая кожа его лица как бы припудрена, под глазами синеватые тени, углы рта устало опущены. Когда Спивак кончил играть, Туробоев сказал...
Устав стоять, он обернулся, — в комнате было темно; в углу у дивана горела маленькая лампа-ночник, постель на одном диване была пуста, а на
белой подушке другой постели торчала черная борода Захария. Самгин почувствовал себя обиженным, — неужели для него не нашлось отдельной комнаты? Схватив
ручку шпингалета, он шумно открыл дверь на террасу, — там, в темноте, кто-то пошевелился, крякнув.
Да, пожать умела я!
Где ты, юность знойная?
Ручка моя
белая?
Ножка моя стройная?
Косматые и черные, как чертовки, женщины сидели на полу на пятках, под воткнутыми в землю, на длинных бамбуковых
ручках, зонтиками, и продавали табак, пряники, какое-то
белое тесто из бобов, которое тут же поджаривали на жаровнях.
В голубом, убранном
белым рюшем гробе лежал, сложив
ручки и закрыв глазки, Илюша.
Он в обтянутых рейтузах и
белой рубашке сидел на
ручке кресла, облокотившись на его спинку, и чему-то смеялся.
И он вспомнил, как за день до смерти она взяла его сильную
белую руку своей костлявой чернеющей
ручкой, посмотрела ему в глаза и сказала: «Не суди меня, Митя, если я не то сделала», и на выцветших от страданий глазах выступили слезы.
— Хорошо, хорошо, — сказала она и, взяв своей большой
белой рукой за
ручку не спускавшего с нее глаз Колю, вернулась к матери чахоточного.
Царя славного турецкого
Брал Вольга за
ручки белые.
— Я вам подала, — отвечала Гаша, указывая на
белый, как снег, батистовый платок, лежавший на
ручке кресел.
Высвободив
ручки, мальчик тянется ко мне, покачивая
белой головенкой; волосы у него редкие, отливают сединой, а личико старенькое, мудрое.
Подъезжая к пригорку, на котором стоял
белый кош Ляховской, Привалов издали заметил какую-то даму, которая смотрела из-под руки на него. «Уж не пани ли Марина?» — подумал Привалов. Каково было его удивление, когда в этой даме он узнал свою милую хозяйку, Хионию Алексеевну. Она даже сделала ему
ручкой.
Диди ладо, диди ладушки!
Вы сцепитесь все за
ручки,
Да примите молодцов!
Приходите, молодцы, во девичий хоровод.
Выходите, удалые, ко красныим во кружок,
Диди ладо, диди ладушки!
В пары становитесь — сохи собирать,
В пары, в пары собирайтесь — пашеньку пахать,
Пашеньку пахать, сеять
бел ленок,
В пары, в пары, в пары, во зеленый во садок.
Диди ладо, диди ладушки!
Разверните, разверните
бел тонкой саван,
Размахни ты, моя голубонька,
ручки белые,
Разомкни ты, моя ластушка, очи звездистые,
Распечатай, моя лебедушка, уста сахарные,
Посмотри на меня, на горюшу победную,
Ты промолви-ка мне хоть едино словечушко…
Пришла Палагея, не молодая, но еще
белая, румяная и дородная женщина, помолилась богу, подошла к
ручке, вздохнула несколько раз, по своей привычке всякий раз приговаривая: «Господи, помилуй нас, грешных», — села у печки, подгорюнилась одною рукой и начала говорить, немного нараспев: «В некиим царстве, в некиим государстве…» Это вышла сказка под названием «Аленький цветочек» [Эту сказку, которую слыхал я в продолжение нескольких годов не один десяток раз, потому что она мне очень нравилась, впоследствии выучил я наизусть и сам сказывал ее, со всеми прибаутками, ужимками, оханьем и вздыханьем Палагеи.
— Ну, полноте на сани сворачивать, — пожалели каурого!.. — подхватил Ченцов. — А это что такое? — воскликнул он потом, увидав на столе
белые перчатки. — Это с дамской
ручки?.. Вы, должно быть, даму какую-нибудь с бала увезли!.. Я бы подумал, что Клавскую, да ту сенатор еще раньше вашего похитил.
А то, вишь,
ручки у тебя больно
белы, в перчатках ходишь, да нос-от высоко задираешь — ну, и ходи в перчатках.
У папы была большая электрическая машина для лечения больных: огромный ясеневый комод, на верхней его крышке, под стеклом, блестящие медные
ручки, шишечки, стрелки, циферблаты, молоточки; внутри же комода, на полках, — ряды стеклянных сосудов необыкновенного вида; они были соединены между собою спиральными проволоками, обросли как будто
белым инеем, а внутри темнели синью медного купороса. Мы знали, что эти банки «накачивают электричество».
В
белой маленькой
ручке она держала ветку жасмина, изредка с наслаждением вдыхая его нежный аромат.
Он почувствовал, наконец, на руке своей ее стан, чувствовал, как ее
ручка крепко держалась за его руку; он видел почти перед глазами ее
белую, как морская пена, грудь, впивал аромат волос ее и пришел в какое-то опьянение.
Полина села за рояль, а княжна стала у чей за стулом и, слегка облокотившись на спинку его, начала перевертывать ноты своею
белой, античной формы
ручкою.
Калинович взмахнул глазами: перед ним стояла молоденькая, стройная дама, в
белой атласной шляпке, в перетянутом черном шелковом платье и накинутой на плечи турецкой шали. Маленькими
ручками в свежих французских перчатках держала она огромный мешок. Калинович поспешил его принять у ней.
Да с этим враз руку за пазуху, вынул из пачки сторублевого лебедя, да и шаркнул его на поднос. А цыганочка сейчас поднос в одну
ручку переняла, а другою мне
белым платком губы вытерла и своими устами так слегка даже как и не поцеловала, а только будто тронула устами, а вместо того точно будто ядом каким провела, и прочь отошла.
— Демона я могу даже написать: телом черен и мохнат, крылья огненно-красные — суриком, а личико,
ручки, ножки — досиня
белые, примерно, как снег в месячную ночь.
— И я хотел тебя видеть… я не мог отказать себе в этом… Дай же, дай мне и другую твою
ручку! — шептал он, хватая другую, руку Лары и целуя их обе вместе. — Нет, ты так прекрасна, ты так несказанно хороша, что я буду рад умереть за тебя! Не рвись же, не вырывайся… Дай наглядеться… теперь… вся в
белом, ты еще чудесней… и… кляни и презирай меня, но я не в силах овладеть собой: я раб твой, я… ранен насмерть… мне все равно теперь!
Подойдя к двери, она на минуту остановилась и, прежде чем взяться за
ручку, насупила брови и еще раз продумала: хорошо ли она это делает? Но, вероятно, по ее расчетам выходило хорошо, потому что она сказала в успокоение себе: «Вздор! все они здесь на ножах, и в ложке воды готовы потопить друг друга. Кураж, Глафира, кураж, и хотя вы, Павел Николаевич, загарантировались, но на всякого мудреца бывает довольно простоты!» — и с этим она смелою рукой пожала
белую пуговку звонка.
— А кто его знает! Может,
белое, а может, и черное… помнится только, что это был барин, а больше ничего не помню… Ах, да, вспомнил! Нагнувшись, они вытерли свои
ручки и сказали: «Пьяная сволочь!»
Марья Николаевну задумалась и начала кусать
ручку веера своими крупными, но ровными и, как молоко,
белыми зубами.
Ручка зонтика проворно — и довольно крепко — постучала по его плечу. Он встрепенулся… Перед ним, в легком, серо-зеленом барежевом платье, в
белой тюлевой шляпке, в шведских перчатках, свежая и розовая, как летнее утро, но с не исчезнувшей еще негой безмятежного сна в движениях и во взорах, стояла Марья Николаевна.
Шаги смолкли, и в открытой двери появился сначала синий громадный шар с блестящими пуговицами, затем белая-белая коротенькая
ручка, и, наконец, синий шар сделал какое-то смешное движение, пролез в дверь и вместе с ним появилась добродушная физиономия с длинным утиным носом и едва заметными сонными глазками.
Пока Вася отряхивался, я смахнул пыль с сундука. Он был
белый, кожаный, с китайской надписью. Я и Вася, взявшись за медные
ручки сундука, совершенно легкого, потащили его по лестнице, причем Вася обернул его
ручку бумажкой и держал руку на отлете, чтобы костюмом не коснуться ноши. За стеной, отделявшей от кладовки наши актерские номерки, в испуге неистово лаяла Леберка, потревоженная неслыханным никогда грохотом. Я представил себе, как она лает, поджав свой «прут», как называют охотники хвост у понтера.
Дома он увидел на стуле зонтик, забытый Юлией Сергеевной, схватил его и жадно поцеловал. Зонтик был шелковый, уже не новый, перехваченный старою резинкой;
ручка была из простой,
белой кости, дешевая. Лаптев раскрыл его над собой, ему казалось, что около него даже пахнет счастьем.
В гостиную вошел старичок очень небольшого роста. Его короткие
ручки, лысая голова и бритое лицо, при черном суконном сюртуке и
белом галстуке, приятно настроивали. Щеки его с мороза смотрели свежо, а глаза мигали и хмурились от света лампы.
Бубен звенел и стонал под ударами ее смуглой хорошенькой
ручки. Стройная ножка скользила по ковру… Она вскрикивала по временам быстро и односложно, сверкая при этом черными и глубокими, как горная стремнина, глазами. Потом закружилась, как волчок, в ускоренном темпе лезгинки, окруженная, точно облаком, развевающеюся
белою чадрою.
Он поздно пришёл домой и, в раздумье стоя пред дверью, стеснялся позвонить. В окнах не было огня, — значит, хозяева спали. Ему было совестно беспокоить Татьяну Власьевну: она всегда сама отпирала дверь… Но всё же нужно войти в дом. Лунёв тихонько дёрнул
ручку звонка. Почти тотчас дверь отворилась, и пред Ильёй встала тоненькая фигурка хозяйки, одетая в
белое.
Девушка протянула Илье руку, и широкий рукав её
белой кофточки поднялся почти до плеча. Илья пожал горячую
ручку почтительно, бережливо, глядя на подругу Павла с той радостью, с какой в густом лесу, средь бурелома и болотных кочек, встречаешь стройную берёзку. И, когда она посторонилась, чтобы пропустить его в дверь, он тоже отступил в сторону и уважительно сказал...
Наконец, явился и он. Как теперь его помню: это был огромный, хорошо поджаренный, подрумяненный индюк на большом деревянном блюде, и в его папоротку был артистически воткнут сверкающий клинок большого ножа с
белой костяною
ручкой. Петр Иванович подал индюка и, остановясь, сказал...
— «Кровь»… Вы — армия трудящихся. Глядя на вас, все мы должны уважать труд, а все только говорят: «Вот бездельники! еще больше, чем прежние офицеры!» У них тоже такие вот
ручки белые были, как у вас. И они тоже говорили: «Мы кровь проливаем, потому бездельничаем».
— Слушайте, да что же это такое?! Ну-ка, ну-ка! Господи, какие нежные, барские
ручки!
Белые, мягкие, и два кровавых волдырика на них!.. Посмотрите мои.
Он молча схватывал ее
белую, тонкую
ручку и, осторожно склонясь к ней, горячо и долго целовал ее. Она вырывала руку, улыбающаяся, грациозная, но ничуть не взволнованная его горячностью. Задумчиво, с этим, всегда смущавшим Фому, блеском в глазах, она рассматривала его, как что-то редкое, крайне любопытное, и говорила...
В черном фраке с плерезами, без шляпы на голове, он суетился, размахивал руками, бил себя по ляжкам, кричал то в дом, то на улицу, в направлении тут же стоявших погребальных дрог с
белым катафалком и двух ямских карет, возле которых четыре гарнизонные солдата в траурных мантиях на старых шинелях и траурных шляпах на сморщенных лицах задумчиво тыкали в рыхлый снег
ручками незажженных факелов.
Не успел он взяться за
ручку, как дверь сама отворилась и ему предстала Дорушка, в
белом пеньюаре и в больших теплых вязаных сапогах. В одной руке она держала свечку, а другою опиралась на палочку.
Во время этого сна, по стеклам что-то слегка стукнуло раз-другой, еще и еще. Долинский проснулся, отвел рукою разметавшиеся волосы и взглянул в окно. Высокая женщина, в легком
белом платье и коричневой соломенной шляпе, стояла перед окном, подняв кверху руку с зонтиком,
ручкой которого она только стучала в верхнее стекло окна. Это не была золотистая головка Доры — это было хорошенькое, оживленное личико с черными, умными глазками и французским носиком. Одним словом, это была Вера Сергеевна.
Ручки у нее — диковинные по своим детским размерам,
белые и пухленькие, все в ямках на суставах. Она расправила пальцы и щелкнула ими. От держания веревок на них оставались следы.
Но когда совсем облаченный архиерей, взойдя на амвон, повернулся лицом к народу и с словами «призри, виждь и посети» осенил людей пылающими свечами, скромный
белый чепец Ольги Федотовны вдруг очутился вровень с нашими детскими головами. Она стояла на коленях и, скрестив на груди свои маленькие
ручки, глазами ангела глядела в небо и шептала...
— Какая уж служба! Это вот как-то горничная ее прибегала и рассказывала: «Барышня, говорит, целые дни своими
ручками грязное
белье считает и записывает»… Тьфу!